Не пью, не курю.

Подожди, моя ласточка, птиченька, не спеши,
Подожди, моя крошка, хотя бы пару часов
Я найду тебе ландыши, астры и камыши
И сыграю тебе Шопена. И Пикассо.

Королева вчера прижимала тебя к груди,
Завтра будет король, послезавтра филателист,
Подожди, моя ласточка, слышишь, не уходи,
Я не стою тебя, старый, умерший старый лис,

Некрасивый, не гениальный, совсем простой,
Узловатые пальцы с мозолями, седина.
Я люблю тебя, ласточка, слышишь, постой, постой,
Извини, что так вышло. Ты, похоже, опять одна.

Я совсем не хотел, чтоб вот так, но меня никто не спросил.
Я увидел великих, они тут всё время спят.
Я скучаю ужасно. Я просто совсем без сил.
Приходи ко мне, крошка. Почаще, прошу тебя.

и тогда отчаянье накрывает меня волной
опускается туманной, серой глухой пеленой
будто прыгнул в небо и встретился со стеной
и размазался по небу кашицей костяной

потому что в мире собаки воют и люди пьют
молодые мамаши наводят в семье уют
уезжают на рынок, там нищим в кепи плюют
а я тут сижу, а меня тут всё время бьют

в мире много народу, есть сволочи, есть врачи
есть такие красавцы, что просто хоть криком кричи
а в политике всё равно одни палачи
тут что хочешь делай, лучше вообще молчи

я завидую так, как не всякий может любить
я и пить не могу, и петь не могу, и бить
я не знаю, ни что мне делать, кого убить
ни зачем я здесь, ни зачем потом уходить

у меня во мне только клетки и пустота
ни таланта, ни денег, ни привычки читать с листа
стопроцентно умею только считать до ста
да хотеть, чтобы Он меня перестал

Я поднимаю трубку. "Алло?" - "Алло".
Голос звучит сквозь треск, как из-за границы;
Вдруг замечаю: в мире щебечут птицы,
Солнце ласково щурится сквозь стекло.

"Здравствуй", роняю сонно, внутри тая
Три миллиарда двести один эпитет;
В воздухе оживают стальные нити,
Тянутся прострочить меня по краям.

Да, это я, да-да, это снова ты,
Дышишь мне в ухо, слышно через динамик.

Словно и не было ни одного цунами.
И я не растила себя сначала - из пустоты.

Трубка трещит нещадно, как будто ей
Страшно не хочется связывать нас обратно.
Ты говоришь: пройдёмся? Сейчас в Отрадном
Вроде какой-то праздник, всё так нарядно;
Просто походим под фонарями рядом.
Я отвечаю: солнышко, ты мне брат, но...
У меня пока достаточно фонарей.

Я нажимаю кнопку. Звучит гудок.
Кладу телефон подальше, себе не веря.
Медленно выхожу. Запираю двери.
В тёмной квартире истошно звенит звонок.

Она сегодня была прекрасной, как Клеопатра,
Тени на веках, капелька туши, подмада,
Красиво курила, купила билеты в театр,
А он позвонил ей - и всё. Ничего не надо.

Приехал поздно, усталый до полусмерти.
Работа там, шеф, коллеги – жуть, бабье царство.
Она говорит: «Ну, как в твоей круговерти?»
А он считает, что это её коварство.

Она встаёт, вынимает чашки, немного пива,
Включает музыку, тихо, почти неслышно,
И думает: «Он сегодня такой красивый»,
А он: «Милый, ну это всё как-то слишком».

Она смотрит в него, и пьёт, как весенний воздух,
Каждый мелкий шорох ловя и пряча на дно, подальше.
И не видит, что он-то приехал просто на отдых,
И не слышит в словах его лёгкой, изящной фальши.

А он на нервах. Его это всё коробит.
Он ожидал радушный приём, но от тела;
Столкнуться с живым, когда ожидался робот –
Это не каждый выдержит, в самом деле.

Потом он с ней спит, а она его нежно любит.
Отворачивается к стенке, а она излучает пламень,
Мечтает, как будет холить его, голубить.
Её любовь забивает его камнями.

Утром он встаёт, умиротворённый,
Улыбается, выспавшийся, щурится, словно кот.
Она открывает глаза, вздыхает неровно,
Перевёртывается на живот,

И он говорит ей: «Всё, дорогая.
В конце концов, у меня есть жена».
Она лепечет: «Конечно, конечно, я понимаю..»

И опять. Остаётся. Одна.

Куда: France, Paris, Quartier de la Sorbonne, boul. Saint Germain, Cafe des Deux-Magots. До востребования.


Есть в этом что-то необычное. Писать себе, для себя - и для тебя. Я запретила бы тебе это видеть, если бы могла. О да, я бы это сделала. Но мои руки смелее меня, а запечатанный конверт мне не принадлежит. Я даже не смогу перечить и отредактировать. Мы ведь оба знаем, что читать чужие письма не этично.
Ты издеваешься надо мной. О чём надо думать, чтобы так портить себе карму? В следующей жизни ты будешь эвкалиптом, милый. Костры выжгут тебя изнутри, а дети будут проклинать твою вечную горечь. Но ты не умрёшь. Нет, милый, ты будешь жить триста лет, проклятый и пустой. Впрочем, это не принесёт тебе слишком много новых впечатлений. Но не волнуйся: триста лет эвкалиптом искупят твои грехи, и баобаб, которым ты будешь после, родится на планете Маленького Принца. Твоя третья жизнь будет недолгой. Я включу это в ежедневную молитву. Думаю, что тебе тоже следовало бы. Яшмовый Владыка не любит людских молений, поэтому просить надо ещё и Аллаха с Яхве. Чем больше Богов, тем больше шансов. Это не кощунственно - всего лишь логично. Милый.
Надеюсь, тебя хорошо кормят. Поверь, я заинтересована в твоей долгой и счастливой жизни не меньше, чем ты сам. Ты должен есть, спать и заниматься спортом. Футбола по телевизору абсолютно недосчтаточно, даже Чемпионата Мира. Что же до счастья, так твоё понятие об этом настолько безвкусно-мещанское, что я боюсь, ты так никогда не узнаешь, что же это такое. Позвони Анне, она посоветует тебе пару хороших книг на эту тему. Ты забросил своё образование, это непростительно! Ведь у тебя дети, милый. Ты думаешь, им приятно видеть, как их любимый отец всё больше отстаёт от жизни? Радуйся, что это пока что поправимо. Если ты потерял телефон Анны, позвони маме, у неё есть всё. Если ты боишься звонить сам, займи этим свою прислугу, должна же она хоть как-то отрабатывать зарплату.
Но не будем долго о мирском. Используй с толком отведённое время - это всё, что требуется от каждого настоящего человека. В конце концов, милый, не всем же быть Гамлетами. И у Гамлета уж точно не было твоего чувства юмора. Иначе королева-мать сама бы повесилась, причём до убийства Гамлета-старшего. И о чём бы писал Шекспир?
Я бы хотела, чтобы ты купил мне блок сандаловых сигарет. Они продаются на площади Дофин, третья лавка от угла, там ещё серебряные звёзды в витрине. Франсуаза летит в Чехию, говорит, смотреть старинные замки. Я уже выразила категорическое несогласие, не хватало ещё два дня подряд помогать ей собирать чемоданы. Что передать от тебя? Предлагаю тебе хорошенько взвесить этот вопрос. Окончательное решение вышли вместе с разрешением на выезд для Франсуазы. И не забудь зайти в районное отделение Министерства Внутренних Дел и поставить наконец свою подпись на прошении о загранпаспорте.

Целую,
М.

Откуда: France, Paris, Quartier du Mail, R. St-Sauveur, 16.

Продолжается детство без нас, продолжается детство,
возвращается боль, потому что ей некуда деться,
возвращается вечером ветер на круги своя.

Ребят, вы ЖЖ-сты. Все. А особенно ты, мм... ммм... блин. Имя на "Н", то ли Настя, то ли Наташа. Блин. Которая тезисы пишет, на филфаке учится и из команды ЧКГ уходит.
Короче, вы все ЖЖ-сты. И я не могу вас комментить!
Стисня-яюсь.

Если я откажусь сравнивать себя с обществом, мотивируя это нехваткой времени на всякую ерунду (ага, а ЖЖ, дайри и О'Донохью - это штуки полезные), и буду учить себя через себя - разве этого будет недостаточно для сравнения? В тот вечер, когда я переезжала в мидрашу, я читала в автобусе старые дневники. Кошмар-ужас. Бред полнейший, при этом в основном неособенно красивый. В некотором смысле это не есть я, или даже это есть я только в некотором смысле. Если я для себя - эталон, то которая я? Постоянно существующая параллель "вчера-сегодня"; я-сегодня это не я-вчера, это факт. А я-несколько_месяцев_назад это уже вообще не пойми что. И смысл сравнивать себя с кем-то, кого ты вообще не знаешь или не понимаешь ещё меньше, чем себя. Пустая трата времени, особенно учитывая, что любой другой человек, если я на него смотрю, уже я. Он остаётся себе таким, какой он есть, но я-то его не вижу и увидеть не могу. Нет совершенных средст коммуникации, невозможно усвоить то, что тебе говорят в точности так, как кому-то хочется, чтобы ты усвоил. В любом случае, даже если я буду осматриваться через вокруг, это будет в большей степени через себя, чем можно было бы подумать. Ну и зачем тогда?

То ли это состояние, близкое к панике, то ли признак быстро развивающейся неврастении. Я боюсь, что если это будет так продолжаться, я осмелею настолько, что пойду и дам кому-то в морду. Очень определённому кому-то. Как взрослый человеком может быть таким... ммм... хулиганом? Это просто нелепо. Тем не менее, это именно так. Интересно, доволен ли он собой. Интересно, действительно ли люди в России лучше воспитаны, или это на мне розовые очки детства (детство тут не при чём, просто эффект тот же). И как мне повезло, что именно сейчас у меня не открываются стихи. Гамильтон, кстати, са-авсем. Она боится всех своих мужиков, - все своих живых мужиков. О, как всё узнаваемо. О, как всё запущено. С другой стороны, она уже годами живёт в одной и той же вариации своей Игры. У меня так не получается. Может, редактор из меня всё-таки лучше.
Как я соскуяилась по сети. Ужасно. Нет, на самом деле не очень. Чёрт.

Если кто будет спрашивать, что случилось, рассчитывая на ответ, я буду злиться. При этом гладить и утешать меня можно и нужно, а то... так, ладно. Это я так.

Мама приехала; уже можно говорить, что давно. Я уезжаю; уже можно говорить, что скоро, но менее скоро, чем давно. Вместо того, чтобы рисовать Амире успокаивающие рыжие картинки, перечитываю Лорел Гамильтон. Вчера добила "Голубую луну" (минус три часа здорового сна), и теперь побаиваюсь браться за следующие - не помню точно, когда там заканчиваются сюжетные потуги и наступает чистый трах на триста шестьдесят страниц. Зато я наконец вычислила, что меня так привлекает в Аните. Мэри-Сьюизм. Кристалльно чистый, наглый, выставленный напоказ, и при этом очень естесственный. Кроме того, её иногда бьют. Если бы Гамильтон не пыталась переспать её со всеми лицами мужского пола, говорящими хоть пару реплик, это было бы ещё круче. К сожалению, обилие потных мужиков меня всегда немного нервировало. О качестве сублимации судите сами.
Сегодня мне обеспечена шоколадка. Или мороженое. Сладкое съедает все мои деньги, но я стоически пытаюсь копить на школьные принадлежность (красивые папки, листочки, ручки, файлики, etc.), и сегодня меня угостит папа. Правда, я себе всё равно не доверяю, и мимо прилавков придётся бегать. А бегать - это нескоромно.
Вчера выяснила, что я в одиннадцатом. В смысле, я одиннадцать лет уже отучилась. Десять с половиной. И плевать, что впереди ещё эта самая половина плюс три года. Десять лет - это ужасно много. Мои одноклассницы в Москве в этом году поступают в свои туроколледжы и семинары в Гейтце. А я до сих пор не понимаю, когда же я начну расти, а первоклашки перестанут уменьшаться. Всё-таки мне должно быть четырнадцать. Там мне самое место (и там-то я точно была бы всех умнее без особого напряга).
Скачала себе много-много Белой Гвардии. Как и... давно, хм. В этот раз вроде больше. Ради неё удалила всю Мельницу, но Мельницу, как водится, добыть куда проще. А со всех сайтов, которые мне удалось найти по Ященко, половина песен не качается. Это ужасно раздражает. В результате полными у меня только два альбома - те, которые на папиных кассетах. На маминых. Не важно.
А ещё мне резко перестало нравиться, как я пою. У меня такое уже было - когда мы с Мотькой только получили плееры, ещё не закачали туда песни и развлекались тем, что записывали всё вокруг на диктофон. Я послушала, как я пою, и пришла в ужас. В реале так не получается, поэтому я скоро забыла и успокоилась. Проблема в том, что таки получается, просто я близко к себе сижу, не слышу. Вчера слушала себя с рукой у уха (попробуйте, работает как ракушка, рикошетом). Чёрт. Есть в нём какая-то детская шёлковая медовость. Мерзость. Но гитару следовало бы достать. Я давно её просто не касалась.

Кровать в комнате, дверь заперта на ключ, а ключ неизвестно где. Сегодня я обязательно придушу своего милого и любимого млажшего братика.

Нашествие мустангов. Охота началась.

За окном один дождь, уже без примесей снега и града. С шести утра. В моей комнате тепло... во всей квартире холодно, только в комнатах тепло, и в моей - теплее всего.
Ну зачем, зачем мне это тепло там, когда компьютер тут?!

В Иерусалиме снег. Чёрт возьми, ну почему он пошёл как раз тогда, когда в Иерусалиме нет меня?!
*печально* Это заговор, я знаю.

upd: У нас снег! Вместе с дождём. Дождь падает быстро, а снег - медленно. Пойду на улицу смотреть поближе.

Наверное, в природу женщины заложено получение удовольствия от домашних обязанностей. По крайней мере, я очень на это надеюсь. Сегодня ладно, спишем всё на жуткую усталось (завтра сдавать историю и ещё что-то, не помню что, в четверг тоже чего-то, и в пятницу математику, плюс неясно, куда же нам передвинули пророков, до табелей всего полторы недели). А завтра? Нет уж, если нужен чистый пол, то, пожалуйста, дайте мне приемлемые условия. Удовольствие - прежде всего. Лучше всего от музыки.
В плеере перманентно (и второй раз за месяц - что всё-таки значит это слово?) садится батарейка. А я слушать хочу. А она подыхает в середине песенки (кстати, эта песенка вообще не должна быть у меня в плеере, но это ладно). И приходится мне читать книжку по-английски без музыки. Хорошо хоть книжка хорошая (Anne's House of Dreams, Люси Мод Монтгомери). И дочитаю я её вроде скоро. Тем более теперь, когда до школы опять полчаса на автобусе и пятнадцать минут пешком от остановки.
Деньги уже начали улетать. Утешаю себя тем, что впереди две недели голодовки. Шутка. Только бы у Моти деньги не закончились раньше времени, а то он уже собрался купить себе куртку.
У нас жутко холодно. Все окна закрыты (кроме окна в ванной и в моей комнате, но они далеко). Мальчики утверждают, что дует из-под двери; как - науке (мне) неизвестно. Пальцы коченеют, отогреваю упорной работой. В смысле, стукаю по клавиатуре.
Дождь пошёл. Я на улицу.

Не могу. Обмираю по чужим стихам. Не могу, не могу, ничего не могу...

Пофигизм - это чума двадцать первого века, или мы всегда к этому стремились?
Я, помнится, мечтала о том, как же мне будет легко и просто, когда я наконец перестану так много думать о какой-нибудь окружающей хне и займусь учёбой.
Не дай Б-же вам такого!
Это что-то ненастоящее. Совершенно пустая голова, ни одной мысли, только вялое фиксирование событий: "ага, домашка по английскому, или там "ага, о том, что происходит в мире, думать не надо". Самое философское размышление последних дней - это вчерашнее думание об Ахэре, то бишь Элише, сыне Авойи. Был такой человек... в общем, неважно.
Ничего не пишется, даже в голове.
Кажется, это конец (с).
Господи, что же мне теперь делать?

Привет.
Прости, что давно не писала - ты знаешь, как у меня это бывает: по паре постов в дайри, а когда дело доходит до писем, я выдыхаюсь. Тем более что в последнее время я сижу за компом поздно-поздно вечером, жуть какая усталая, и способна только на длинные асечные разговоры на серьёзные темы (парадокс? Да нет, несущественный трёп отнимает куда больше сил, если это не взаимный стёб, конечно). Но вот сегодня у меня приятное исключение, подкреплённое тотальным отсуствием вдохновения (как и всегда, угумс). Посему вполне можно направить остаток мозгов на написание чего-нибудь, что оставит след если не в эпохе, то в электронной статистике почтового ящика. В общем и целом, Ивушка в своём репертуаре: ты получишь письмо только потому, что мне больше нечем заняться... Но что для тебя важнее - причины или результат? То-тоже. Вне зависимости от ответа.
Вроде бы в прошлом своём письме ты спрашивал "как дела?". Нет, я не заучиваю твои письма наизусть и не рассыпаю вокруг избранные цитаты, просто ты это всегда спрашиваешь. Я, правда, тоже, так что мы оба неоригинальны - печалиться не о чем! Итак, рассказываю вкратце: дела - ничего себе. Ничего особенного не происходит, я ничего не делаю, ничего не пишу, ничем не страдаю, ничему не учусь... Эх, не повезло тебе! Вот если бы мне приспичило писать письма ну хотя бы на месяц позже, уж я бы постаралась детально описать тебе всё то, что мы проходим. А на сегодня, прости, единственная важная новость - у нас в школе появилсь ещё одна учительница, которая запрещает мне писать дневник на своём уроке. Как подумаю, что это она будет нашей классной руководительницей в следующем году... и что я буду делать? Меньше графоманить, наверное. А также перестану давать самой себе невыполнимые обещания по двадцать раз на дню.
Москва, как ты уже, вероятно, знаешь, накрылась медным тазом. Облом развиртуалиции. Зато гарантированное отсутствие разочарования. В общем, нет худа без добра. Просто одно неиминуемо перевешивает другое. Угадай, что в данном случае тяжелее? Правильно. Но что ж поделаешь...
Хм, по идее, полагается сообщить тебе хоть пару-тройку реальных фактов о нашей жизни. Ещё, желательно, существенных. М-да. Ну-с, начнём:
а) Мама писала экзамен по ветеринарии. Сдала или нет - неизвестно.
б) Нехама сегодня пошла в первый класс. Я - уже в одинналцатом. Это глюк, или я действительно состарилась?
в) А у нас в холодильнике опять нет еды! Это уже даже не сешно. Там стоит гнилая неначатая половинка арбуза и три полупустых бутылки с разной газировкой. И никакой еды. Худеем.
Вот, ровно три, и все правдивые. Что бы тебе ещё такгого рассказать? Поделиться рассуждениями о Б-ге? Разве что. Но обойдёшься.
И вообще, сам пиши, да.
Бывай.

Дайри летают, считая это достаточно уважительной причиной, чтобы забить на работу и не париться. Я пытаюсь одновременно сложить что-нибудь в голове и отрубить себе шаловливые пальчики, тянущиеся к клавиатуре. К сожалению, топорик проржавел окончательно ещё три года назад, как-то перезимовав на нашем балконе, среди гнилого тряпья и прелой крупы. Облом мне.
Впрочем, деточка и без этого счастлива по самую бахрому на кончиках разноцветных лент. Компьютер есть, музыка есть, еды нет - что ещё надо для хорошей жизни? Только временный паралич всего мужского населения нашего городка. Чёрт, да уберите куда-нибудь этих младших братьев! Дир гад... ладно, проехали.
Жизнь, кажется, не стоит на месте. Сегодня я наконец-то заметила, какой курортный вид открывается из окна гостиной. Зелёные деревья, белые домики, матовые круглые фонари и горы с редкими вкраплениями арбских деревушек в качестве разграничительной стены. Дальше, надо полагать, город. Камни, брусчатка, грязь, флейтисты на улице. Всё как у людей. Только немного чересчур. Гротеск. Театрально густые сиреневые тени во все глаза, театрально яркие звуки, театрально красивые мальчики... знать бы,что у них внутри. Но не покажут - стесняются. И потом, вряд ли я смогу много заплатить.
Не хочется склонять слово "бред" на все лады, но кажется, от него никуда не дется. скажите, вы заметили, какой это бред? Высококвалифицированный. Качественный. С наклейкой на рыжем боку.
Маус - ака Мария Хамзина - слушай, а ты на Радугу никогда не ездила? А про Царевну-Лягушку там не пела?..

Как-то оно всё... странно.
Не плохо, нет. В жизни не бывает вещей, которые на самом деле плохие. Даже несмотря на то, что иногда они кажутся такими. Но и не хорошо. Хороших вещей в жизни тоже нет. На самом деле. Жизнь нейтральна. В оличии от человека. Люди - как батарейки. С двумя полюсами - на одном "+", на другом "-". И весь секрет состоит в том, чтобы зарядить правильный полюс. А люди думают, что жизнь разная. Смешные.
Ася приезжает через три дня. После контрольной по геометрии и до контрольной по законам. Где-то между зубрёжкой и мытьём полов надо будет таскать чемоданы. И ведь не отвертишься. Родная кровь. Да.
Небо синее. Всё ещё.